Потом он поссорился с Лялей и обнимался с другими девочками. Это был период брожения и разлада у наших стариков, михайловцев. Никакие мои педагогические акции на них не действовали. Открылись какие-то новые нравы, какие-то гормоны бушевали в их крови, но почему при этом пинались ногами главные нравственные принципы?
Разумеется, я мог резко поставить вопрос о поведении, выгнать из клуба и Ивана, и Лялю, и Аню, и еще полдесятка стариков. И с чем или с кем бы я остался? Почему-то я был тогда убежден, что если нет точного понимания, как надо поступать, делать резких движений нельзя. Период разброда и шатаний продолжался два года, но за это время я выгнал только Диму — героя часовни.
Внешне спокойный, уверенный в себе и в своей правоте, я в душе мучился и горевал, видя, как, подрастая, ребята, словно изношенную одежду, сбрасывают с себя клуб и остаются в неприглядной наготе, вполне готовые к любой глупости в своей новой взрослой жизни. Я клял себя за то, что создал всевозрастной клуб, что вообще взялся не за свое дело. Клял за то, каким бесталанным педагогом оказался, что просто не знаю, что мне надо делать, чтобы спасать этих оболтусов от самих себя.
Приходили и такие мысли: мол, это нормально, когда человек в возрасте восемнадцати-двадцати лет вдруг начинает рубать в куски, в мелкую стружку свою собственную жизнь, свое будущее. Знающие люди утверждали, что это называется перебесится. Но я был убежден, что это не так, что как бы ни была трудна зона перехода, ее можно одолеть без крови.
И еще думал, ломал голову: может быть, это все-таки не мое дело? Есть школа, есть семья... А кто я? Клуб.