Или романсы на стихи Пушкина, которые пела мама? Или стихи, которые читала мне моя любимая тетя Жука?
Пушкина я открывал для себя много раз. И в полярном океане во время войны, на маленьком сторожевом корабле. И читая, перечитывая, обдумывая в бесчисленных моих журналистских поездках и парусных походах... Есть у меня любимый старенький однотомник, который всегда со мной. В каюте, в кабине, в купе, в походном рюкзаке.
И наконец, самые главные ступени моей Пушкинианы — встреча с Михайловским, служба в Государственном музее А. С. Пушкина в Москве.
Зерна желаний есть в каждом от рождения. Только у одних, как у меня, они прорастают и превращаются в могучие деревья желания, цели, существования. У других они так и остаются зернышками, лишь изредка напоминающими о себе толчками тоски в сердце.
И было еще одно зернышко, которое превратилось в могучее дерево в моем саду.
...У меня на рабочем столе, под стеклом,— две старые маленькие любительские фотографии. На обеих один и тот же сюжет — группа людей. Разница в нюансах. В центре группы — крупный круглоголовый лысый старик
в старомодном пенсне па ленточке. Рядом с ним — молодая женщина с добрым, строгим, нервным, внимательным лицом. А вокруг дети, подростки, юноши десяти, четырнадцати, семнадцати лет. Некоторые в театральных костюмах, другие в одежде довоенной поры.
Это — моя студия, моя семья довоенной поры. Старик в центре— Викентий Викентьевич Вересаев — наш крестный. Молодая женщина — Валерия Михайловна Нольде — его племянница, руководительница студии. А вокруг — мы, братья и сестры той прекрасной семьи.
А вот и я, длинный, в старой отцовской кожаной куртке, отвернулся в сторону, дуралей. Вечно выкаблучивал от застенчивости бог знает что! Пятнадцать лет...