Противоположный низменный берег, полуприкрытый туманной дымкой, убегал в далекие дали, туда, где виднелась темная гребенка леса. И там, далеко, над этой гребенкой висел ярко-алый диск солнца, а от него по всему небу, по всей его зелено-голубой бескрайпости разбежалось золотое закатное сияние.
Я смотрел, смотрел и вдруг отчетливо произнес (или кто-то во мне произнес): Это счастье. И это надо запомнить на всю жизнь.
И с того самого вечера я всю жизнь неудержимо стремлюсь подальше от нашего урбанизированного энтээровского мира. Дальний Восток, Крайний Север, пустыни Средней Азии, наш изумительный, неповторимый русский Северо-запад, Подмосковье — все эти края и еще многие другие — моя любовь.
А еще — Пушкин. Даже не могу сказать, когда я породнился с ним. Пушкин был со мной всегда. Во мне. Как сердце. Так же как, родившись на этот свет, я увидел маму, так же в самом, самом начале жизни я увидел Пушкина. На стене. Это была знаменитая гравюра Томаса Райта 1837 года, на которой лицо поэта очень значительно, сдержанно, серьезно. Именно об этом портрете Илья Ефимович Репин заметил: Обратите внимание, что в наружности Пушкина отметил англичанин. Голова общественного человека, лоб мыслителя. Государственный ум.
Жизнь — величайшая тайна, величайшее действо, требующее самого серьезного отношения. Вот чему с самого раннего детства учил меня Пушкин. Это очень таинственный процесс обучения. Я его воспринимал совершенно незаметно для себя, все первые двенадцать лет жизни с родителями. Потом в одну ночь все изменилось. Я потерял родителей, потерял и портрет Томаса Райта. Но то главное, чему учил меня Пушкин — величию, тайне, серьезности жизни,— вошло в меня навсегда. И поддерживало бодрость духа и мужество во многих жизненных трудностях и невзгодах.
Не помню, когда впервые я услышал стихи Пушкина. Были ли это сказки?