И в самом деле, за много лет плаваний под парусами я не встречал такой удивительной легкости, я бы сказал, элегантной небрежности, с которой шли среди шторма эти корабли. Ясно было одно: нам посчастливилось увидеть в ту ночь совершенное произведение высокого искусства. Но все же, откуда взялись эти черные ночные птицы здесь, на Ильмене, в такой шторм? Ведь не чудом те, в самом деле, ведь не из времен же Садко занесло их сюда ветром и волнами?!
Мы узнали об этом. Правда, много позже. Мы узнали и многие другие тайны Ильменя. О них и о других загадках-отгадках, в общем-то, эта книга. Но в ту ночь нам не было времени размышлять над таинственной встречей. Перед нами стояла тревожная задача: где мы?
Очень скоро должен появиться берег. Где мы? Далеко ли сдрейфовали? Не увалялись ли мы ниже Коростыни?
Когда я веду шлюпку или яхту ночью в море без видимости, без звезд, которые рассказывают лучше всего о пути, я почти не смотрю на компас. Если скажу, что мои указатели — волны, направление ветра, след судна, хорошо видимый за кормой даже в темноте, все это будет так и не так. Видимо, есть у меня все-таки то самое навигационное чувство, которое возникает от долгого общения с ветром и парусом, которое хорошо знают орнитологи, о котором мне говорили старые яхтсмены, но которое начисто отсутствует у капитанов больших кораблей.
Словом, в ту ночь, пройдя вслепую больше шестидесяти километров (с учетом дрейфа и галсов), мы вышли чуть наветренные Коростыни, как я и планировал.
С моря береговые объекты кажутся необычными. Особенно ночью.
— Огни! — раздался крик, и я сразу увидел на горизонте четкий пунктир огоньков. Располагались они очень равномерно. Что за огни? И что это за мерцающие огоньки справа от яркой цепочки? Ни в Коростыни, ни в окрестностях нет никаких предприятий или других объектов, имеющих такое яркое освещение.