Набираю высоту, только небо вижу. Вот уже почти совсем свиста я не слышу. Сделать бы мне круг еще один, слиться с облаками. Но человек — мой господин свищет между нами. И опять на крышу повело, против воли, моего желанья. Кабы мне поранили крыло — было б оправданье...
Дитя застоя, Аня посвятила эту Песню голубицы буксующей перестройке.
Длинноволосые мальчики-металлисты из рок-группы Лезвие с бритвами на шеях по двое ловко поднимали перегруяеенные глыбами бетона носилки и, стройно шагая в ногу, пели на два голоса какой-то шлягер на английском языке. Но к концу работы вязкая цементная пыль так забивала и рот, и нос, и глаза, что ие помогали никакие респираторы и было уже не до песен.
Я не знаю, почему все они приходили туда. Почему Андрей Соколов, худой до синевы пятнадцатилетний капитан, как спички ворочал бревна, вдвое превышающие его вес. Почему Таня Федорчеико тщательно скрывала, что от проклятой цементной пыли у нее воспаляются контактные линзы в глазах. Почему юная медсестра Индига Боровкова приходила на эту каторжную работу после ночной смены у себя в больнице, где она ухаживала за афганцами. Почему, почему, почему?..
Я все время задавала себе этот вопрос. И когда смотрела документальную ленту Легко ли быть молодым, снятую как будто о нас. Этот честный фильм — настоящий приговор равнодушию, косности, двуличию взрослых.
Сейчас, когда я пишу эти строки, двенадцатый час ночи, и, как нарочно, ко мне в изостудию забрел тот самый Андрей Соколов, сильно повзрослевший, но все такой же худой, и спросил, почему я не напишу о плохих людях, злых, завистливых, подлых. Он часто приходит поговорить о мучающих его проблемах.